Детские христианские расказаы

GdeBog 

Новости наших друзей
Сейчас на сайте
Сейчас 55 гостей онлайн

Давид Вилкерсон. Крест и нож. Глава 5

Давид Вилкерсон. Крест и нож
Давид Вилкерсон. Крест и нож. Глава  5

— Знаешь, что я думаю обо всем этом? — спросила Гвен.
Мы пили с ней чай на кухне перед моим отъездом к дедушке.
— Мне кажется, тебе необходимо почувст¬вовать свою причастность к некоей великой традиции. Я думаю, тебе хочется соприкос¬нуться с прошлым, и мне кажется, что ты прав. Окунись в прошлое, Дэвид, именно это тебе сейчас нужно.

Я позвонил дедушке и сказал, что приеду к нему.
— Приезжай немедленно, — ответил он, — мы обо всем поговорим.
Моему деду было 79 лет, и он, как всегда, был полон энергии. Раньше моего деда знали везде. Он был англо-уэльско-голландского происхождения и был сыном, внуком и, может быть, правнуком священников. Начало тради¬ции теряется в раннем периоде протестант¬ской Реформации в Западной Европе и  на  Бри¬танских островах.
Насколько я знаю, с тех пор, как священно¬служители начали совершать христианские бракосочетания, в каждом приходе был какой-нибудь Уилкерсон.
До фермы моего деда, расположенной в То¬ледо, штат Огайо, было довольно далеко. Боль¬шую часть пути я провел в раздумьях о минув-шем: то были очень живые воспоминания, осо¬бенно, когда речь шла о дедушке.
Дедушка родился в Кливеленде, штат Тенесси. К двадцати годам он уже был священником. Это хорошо, что он был молод, потому что жизнь была сурова. Он был разъездным пропо¬ведником. Это означало, что большую часть времени он проводил в седле. Он ездил верхом от одной церкви к другой и обычно сам был и проповедником, и регентом, и церковным сто¬рожем. Он всегда приходил в церковь первым, включал свет, выметал мышиные гнезда и проветривал помещение. Затем собиралась вся община и они пели что-нибудь старое — "Уди¬вительная милость", "Что за друг нам Христос" и другие. Затем он проповедовал.
Проповеди моего дедушки были довольно необычными, и некоторые примеры и аргумен¬ты шокировали его современников. Например, когда мой дедушка был молодым священником, считалось грехом носить ленты и перья. В не¬которых церквах прихожане приносили нож¬ницы. И если к алтарю подходила женщина, у которой на шляпе была лента, эти ножницы пускались в ход, да ещё читались нотации". Как же вы попадете на небеса со всеми этими лен¬тами на вашей одежде?"
Но мой дедушка изменил свое мнение на этот счет. Став старше, он создал особый принцип евангелизации, который он назвал "методом отбивных".
— Ты побеждаешь людей точно так же, как ты побеждаешь собаку, — часто говорил он.
— Ты видишь на улице собаку с костью в зубах. Ты ведь не отбираешь у нее эту кость и не объясняешь, что это вредно для нее, просто даёшь ей отбивную и она бросает свою кость. Вместо того, чтобы забирать кости у людей или срезать перья с их одежды, я лучше подброшу им отбивных. Что-нибудь с настоящим мясом и жизнью внутри. Я расскажу им о Новом  Начале.
Дедушка проповедовал не только в церквах, но и на собраниях в палатках. До наших дней докатилась слава о том, как интересно удава¬лось старому Джею Уилкерсону проводить та¬кие собрания. Однажды, например, он пропо¬ведовал в Джамайке, церкви на Лонг Айленде в Нью-Йорке. Собралось много народу, потому что был воскресный день и к тому же 4 июля — День независимости.
В тот день мой дедушка заехал к своему другу по какому-то делу, связанному со ско¬бяными товарами. И тот показал ему какой-то новый материал, который трещал и рассыпался искрами, когда на него наступали. Он расчиты¬вал, что это пригодится ему на фейерверке. Четвёртого июля. Дедушка был весьма заинт¬ригован этим веществом и купил себе некото¬рое количество. Затолкав его себе в карман, он вскоре забыл о нем.
Мой дедушка в тот день говорил о новой жизни во Христе, а также об аде, живо и образ¬но описывая его. Во время проповеди его рука нащупала в кармане то самое вещество. Ти¬хонько он высыпал его позади себя и с невоз¬мутимым видом продолжал повествовать об аде, прохаживаясь по платформе, как вдруг из-за его спины повалил дым и затрещали искры. Вскоре разнеслась молва о том, что уж если Джей Уилкерсон проповедует об аде, то этот ад можно увидеть воочию.
Полагали, что мой отец будет таким же странствующим служителем, что и дед. Но мой отец был совершенно другим человеком. Он был больше священник, чем евангелист. По¬скольку мой дедушка проповедывал по всей стране, то мой отец вырос, остро ощущая не¬достаток надёжности и безопасности посто¬янного дома, и это отразилось на его карьере. За каждый вечер был в новой. Мой отец со¬здавал постоянные надёжные церкви, где его любили и в любое время могли обратиться к нему со своими бедами и нуждами.
— Я думаю, что для церкви необходимы оба типа священников, — сказал мне однажды отец, когда мы жили в Питсбурге. — Но я завидую способности твоего деда выбивать гордость из людей. Нам этого как раз недостает сейчас.
Именно это и произошло у нас, когда дедуш¬ка в очередной раз заскочил к нам (он всегда именно "заскакивал").
Церковь моего отца располагалась в феше¬небельном пригороде Питсбурга, где жили банкиры, юристы, врачи. Это было достаточно необычное месторасположение для церкви пя¬тидесятников, так как наши службы бывают шумны и вольны. Мы старались проводить на-ши богослужения скромно и тихо из уважения к окружающим. Но дедушка решил показать, что мы неправы.
В те дни все наши прихожане старались подражать жизни своих соседей — быть сте¬пенными и светскими.
— И мёртвыми, — говорил дед, — а ведь ве¬ра даёт жизнь.
Отец пожал плечами, ему пришлось со¬гласиться. И тут он допустил ошибку — по¬просил деда проповедовать вместо него в вос¬кресенье.
Я присутствовал на той службе и никогда не забуду выражения лица моего отца, когда при¬шел дедушка и первым делом снял свои гряз¬ные калоши и поставил их прямо на алтарь.
— Ну, — сказал мой дед, поднимаясь и осма¬тривая пораженную общину, — что смущает вас в этих грязных калошах на алтаре? Я немного запачкал вашу прекрасную церковь? Я уязвил вашу гордость? Держу пари, что если бы я за¬дал вам этот вопрос, вы бы ответили, что у вас ее нет.
Отец поёжился.
— Давай, давай, выкручивайся, — сказал дед, поворачиваясь к нему. — Где дьяконы церкви? Дьяконы подняли руки.
— Я хочу, чтобы вы открыли все окна. Мы немного пошумим. Я хочу, чтобы все эти бан¬киры и судьи, сидящие на верандах своих до-мов, узнали, что это такое — радость в вере. Сегодня вы сами будете проповедовать своим соседям.
Затем дедушка попросил всех встать. Мы все поднялись со своих мест. Дедушка приказал нам маршировать по церкви, хлопая в ладоши. И мы маршировали и хлопали в ладоши. Он за¬ставил нас хлопать в ладоши 15 минут, и по¬том, когда мы хотели закончить, он покачал головой, и мы продолжали.
Затем он приказал нам петь. И так мы мар¬шировали, хлопали в ладоши и пели, и каждый раз, когда мы замедляли шаг или переставали пение, дедушка открывал окна еще шире. Я взглянул на отца и понял, о чём он сейчас думает: "Что ж, этого я не переживу, но, всё-таки, хорошо, что так получилось". И он запел гром¬че всех.
Вот эти была служба!
Отец узнал о реакции соседей на следующий день. Он пришел в банк по делу. И конечно же, за большим столом сидел один из наших сосе¬дей. Отец хотел повернуть назад, но тот оклик¬нул его.
— Преподобный Уилкерсон, вот это пение было у вас вчера в церкви! Все говорят от этом. Мы знали, что ваши люди хорошо поют и мы все время ждали, когда вы запоете. Это самое замечательное из всего того, что случалось в нашем районе.
Следующие три года в церкви царил дух свободы и силы. Это было для меня хорошим уроком.
— Ты должен проповедовать Пятидесятни¬цу — сказал дедушка моему отцу, когда позд¬нее они обсуждали ту службу. — Будучи осво-бождённой от всяческих наслоений. Пяти¬десятница означает силу и жизнь. Вот что во¬шло в церковь в тот момент сошествия Духа Святого в день Пятидесятницы.
— И когда в тебе есть сила и жизнь, — про¬должал дедушка, — значит ты здоров, а если ты здоров, значит, ты можешь немножко и по¬шуметь. Это полезно для тебя и, естественно, ты можешь немного испачкать свои башмаки.
Для дедушки испачкать башмаки означало не только ходить туда, где грязь и нужда, но также и то, что можно стереть носки ботинок от долгого моления на коленях.
Мой дед был муж молитвы, и вся его семья была похожа на него в этом отношении. Он воспитал моего отца в любви к молитве, а отец, в свою очередь, передал это мне.
— Дэвид, а ты молишься о помощи, когда у тебя неприятности? — спросил однажды у меня дед.
Сначала этот вопрос показался мне незна¬чительным, но дедушка настаивал и я понял, что он клонит к чему-то очень важному.

Конечно же, я благодарил Бога за все хоро¬шее, что у меня было: за родителей и дом, за учебу. И я постоянно, всей душой молился о том, чтобы однажды Господь избрал меня для исполнения Его воли в этом мире. Но я редко молил Бога о какой-то конкретной помощи.
— Дэвид, — сказал дед, глядя на меня без обычной искринки в глазах, — день, когда ты научишься открыто молиться о какой-то осо¬бой нужде, станет днём, в который ты по¬знаешь силу молитвы.
Я тогда не все понял из того, что он мне го¬ворил, потому что мне было всего 12 лет и еще я инстинктивно боялся этой мысли — мо-литься открыто, публично. Это означало ска¬зать вслух, так, чтобы слышали другие: "Я хочу того-то и того-то". А это означало идти на риск, что молитва не будет услышана.
Смысл дедушкиного высказывания открылся мне совершенно неожиданно и при трагиче¬ских обстоятельствах. Сколько я помнил, мой отец был очень болен. У него была язва две¬надцатиперстной кишки и более десяти лет он жаловался на боли.
Однажды, возвращаясь из школы, я увидел промчавшуюся мимо меня "скорую помощь". Я сразу догадался, куда она направляется и ещё издалека услышал крики отца.
В гостиной сидели несколько человек из на¬шей церкви. Врач не пустил меня в комнату к отцу. Я бросился к маме.
— Мама, он умирает?
Мать посмотрела мне в глаза и решила ска¬зать правду:
— Врач полагает, что он проживет не более двух часов.
В это время отец особенно громко закричал от боли. Мать сжала мое плечо и быстро побе¬жала в комнату.
— Я здесь, Кеннет, — сказала она, закрывая за собою дверь, но прежде, чем дверь закрылась, я увидел, почему меня не пустили к отцу. Его постель и пол были залиты кровью.
В этот момент я вспомнил слова дедушки: "Тот день, когда ты научишься открыто мо¬литься о чём-нибудь особенном, то будет день, когда ты почувствуешь силу". Вначале я хотел пойти в гостиную, где сидели члены общины, и сказать, что я буду молиться за то, чтобы мой отец выздоровел, но не смог этого сделать. Да¬же в этот критический момент я боялся под¬вергнуть испытанию свою веру. Не вняв словам деда, я спрятался от всех в подвале, где у нас хранился уголь, и начал молиться, стараясь громкостью голоса восполнить недостаток ве¬ры.
Я не подозревал, что молился я как бы в громкоговорящую систему.
Наш дом обогревался горячим воздухом, и в каждую комнату были проведены трубы для него, выходящие из печи, рядом с которой я молился, поэтому мой голос разносился по всем комнатам. Сидевшие в гостиной вдруг услышали жаркую молитву, как бы прони¬кавшую через стены. Слышали ее и врач, и мой отец, лежавший в кровати.
— Позовите сюда Дэвида, — прошептал он. Меня провели наверх мимо любопытных глаз. Я пришел к отцу. Отец попросил доктора Брауна немного подождать в холле и сказал, чтобы мама прочитала 22 стих из 21 главы Евангелия от Матфея. Мать открыла Библию, нашла нужное место и прочитала: "И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите". Я почувствовал сильное волнение:

— Мама, не можем ли мы применить это к папе?
Мать прочла этот отрывок раз двенадцать, и, пока она читала его, я поднялся с кресла, подошел к отцу и положил руку на его лоб.
— Иисус, — молился я, — Иисус, я верю то¬му, что Ты сказал. Исцели моего папу.
Затем я подошел к двери, открыл ее и сказал громко и четко:
— Пожалуйста, войдите, доктор Браун. Я... (мне трудно было вымолвить это) я молился с верой в то, что отцу станет легче.
Доктор Браун снисходительно отнёсся к серьёзности двенадцатилетнего мальчика, улыбнулся тёплой сострадальческой, но без тени веры улыбкой. Но эта улыбка сменилась сначала замешательством, затем  выражением  крайнего  удивления, когда он осмотрел отца.
— Что-то произошло, — сказал он. Голос его прозвучал так тихо, что я еле расслышал, что он сказал. Дрожащими руками доктор Браун взял инструменты и измерил отцу давление.
— Кеннет, — произнёс он, поднимая веки моего отца, ощупывая его живот и проверяя давление, — Кеннет, как вы себя чувствуете?
— Я чувствую как будто бы прилив сил.
— Кеннет, — сказал доктор, — я только что был свидетелем чуда.
Мой отец тут же встал на ноги, а я в тот же момент был избавлен от сомнений о силе мо¬литвы.
В этот день, направляясь на дедушкину фер¬му, я вспомнил этот случай, происшедший много лет назад.
Я был очень рад увидеть деда таким же жиз¬нерадостным, как всегда. Он стал немного мед¬лительным в движениях, но его ум был по-прежнему живым и мудрость проницательной. Он уселся в старое кресло, и я рассказал ему о всех моих приключениях. Я говорил около ча¬са без перерыва, а он только изредка задавал мне вопросы. Я закончил свое повествование своим собственным вопросом:
— Дедушка, что ты думаешь насчет всего этого? Как ты считаешь, был ли это Божий при¬зыв помочь тем ребятам?
— Нет, — сказал дед.
— Но столько всего... — начал я.
— Я думаю, — продолжал он, — что эта дверь навсегда закрылась для тебя, Дэвид. Ду¬маю, что Господь не даст вскоре возможности тебе увидеть тех семерых ребят. И я скажу те¬бе, почему. Потому что, если ты увидишь их, ты сочтешь, что твоя миссия среди нью-йоркских подростков закончена. А я думаю, что для тебя приготовлены более важные вещи.
— Что ты имеешь в виду?
— Дэви, сынок, у меня такое ощущение, буд¬то тебе вовсе и не предназначалось встре¬титься с этими семерыми ребятами, но, напро¬тив, с тысячами таких, как они.
Сделав паузу, чтобы я всё понял, дед про¬должал:
— Я имею в виду всех запутавшихся, опу¬танных грехом и преступлением ребят Нью-Йорка, которые могут кончить убийством, ес¬ли мы не поможем им. У меня такое предчув¬ствие. А ты, Дэвид, единственное, что должен сделать — это расширить свой горизонт.

Мой дедушка умел вдохновить меня. Мое прежнее желание как можно скорее убраться из Нью-Йорка переросло в совершенно проти¬воположное желание вернуться назад и как можно скорее взяться за работу. Я сказал это деду, но он только улыбнулся в ответ.
— Легко говорить об этом, сидя в этой теп¬лой кухне и разговаривая со своим старым де¬душкой. Но подожди, когда ты встретишься с этими подростками и увидишь, насколько они полны ненависти и греха, ты увидишь, как не¬легко будет работать с ними. Они хуже, чем ты думаешь. Это всего лишь подростки, но они знают уже, что такое убийство, изнасилование, гомосексуализм. Как ты собираешься разре¬шить такие проблемы, когда столкнешься с ни¬ми?
— Честно говоря, я не знаю.
— Позволь мне самому ответить на этот во¬прос, Дэвид. Вместо того, чтобы останавли¬ваться на этом, ты должен сосредоточить все внимание на самом главном в Евангелии. А что, ты думаешь, является самым главным?
Я посмотрел ему в глаза.
— Я достаточно много слушал своего соб¬ственного деда, чтобы дать ему ответ из его собственных же проповедей. Самое главное в Евангелии — это возрождение, рождение к но¬вой жизни.
— Ты отлично отбарабанил это, Дэвид. По¬дожди. и ты увидишь, как действует Господь. И тогда в твоем голосе будет больше волнения. Для тебя это пока только теория. И все же ве¬ликое во Христе очень просто: настоящая встреча человека с Богом производит переме¬ну в нем.
Судя по тому, что силы моего деда в конце концов начали иссякать, я понял, что наш раз¬говор скоро закончится. Дедушка встал с крес¬ла и пошел к двери. Но зная, что в душе он лю¬бит драмы, я чувствовал, что самое важное в нашем разговоре будет произнесено сейчас.
— Дэвид, — сказал дедушка, взявшись за ручку двери, — я действительно обеспокоен твоей будущей жизнью в Нью-Йорке. До сих пор ты был защищён совсем другим образом жизни. Когда ты встретишься с человеческой злобой во плоти, это может глубоко потрясти тебя.
И он рассказал историю, которая, как мне показалась вначале, не имела никакого отно¬шения к нашему разговору:
— Однажды я прогуливался по холмам и увидел огромную змею толщиной 3 дюйма и 5 футов длиной. Она зловеще сверкала на солнце своей безобразной кожей. Я испугался её и не двигался, просто смотрел. И там я увидел чу¬до — рождение нового существа. Змея сброси¬ла свою старую кожу, превратившись в новое, поистине прекрасное творение. Она уползла, а старая кожа осталась лежать на солнце.
Когда ты начнешь работать в Нью-Йорке, не ужасайся внешнего вида твоих ребят, как я тогда вида змеи. Бог не обращает на это вни-мания. Он ждет, пока каждый из них не сбросит свою старую кожу. Он желает видеть человека. рожденного заново.
Не забывай об этом. Дэвид, когда ты встре¬тишь своих змей, которых очень много на за¬дворках Нью-Йорка.